?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

о Ролане Мунье (часть 2)

Лабрусс отстаивал классовый подход при изучении общества Старого порядка, инициировав масштабный анализ массовых источников-  фискальных и нотариальных- с тем, чтобы получить в итоге «объективные» данные о классовой стратификации, не зависимые ни от иллюзий  современников, ни от предвзятых идей историков. Полемика «школы Лабрусса» и «Школы Мунье» началась еще в 50-ые г, но кульминационным ее моментом стали знаменитые коллоквиумы в Сен-Клу.[1] 

 

С точки зрения Мунье и его учеников, изучаемое ими общество было не классовым, а сословным. Впрочем, мы должны отметить досадную невозможность адекватного перевода. В нашей традиции, в том числе и в переводе данной книги, словом «сословия» передают два разных термина: “оrdres” и “etats”. Во Франции было три «Etats» ( лишь иногда фигурально говорили о «дворянстве мантии» как о «четвертом сословии»- quatrième état). Число “оrdres” было намного большим, и критерии их выделения были более сложными. Так, например, приходские священники и монахи принадлежали к одному «état” но к разным «“оrdres”, то же можно сказать о советниках судов и адвокатах. Можно было бы предложить в качестве эквивалента термин “чин”, но и он в русском языке нагружен особыми коннотациями. Вместе с тем, в наших словарях и учебниках сословие часто определяют как общность, выделяемую на основе юридических критериев. Мунье же был с этим категорически не согласен, неоднократно возражая, что в XVI и XVII вв. классификация на основе «orders» была социальной реальностью, лишь часть из которой находила юридическое выражение. И положение той или иной группы на иерархической лестнице определялось не уровнем дохода, не обладанием наследственным или благоприобретенным имуществом, и уж, конечно, не местом в системе производства, но, прежде всего, тем социальным престижем, который отводился обществом данной группе, в соответствии с закрепленными за этой группой социальными функциями. В подтверждение своего видения Ролан Мунье ссылался не на авторитет Маркса или социологов XX в.,  но на труды французских юристов начала XVII столетия. «Общество orders» скреплялось не столько горизонтальными связями, сколько иерархическими отношениями вертикальной солидарности. Отношения верности патрона и клиента традиционно находились в центре внимания  школы Мунье,[2] сделавшего эти сюжеты темой нескольких своих семинаров. Мунье отмечал, что его  интересуют не только  структура общества, но и реальные принципы его функционирования. В клиентелах и иных вертикальных связях Мунье видел ключ к  раскрытию политических механизмов французской монархии.

Дискуссии в Сен-Клу, находившиеся в ту пору на переднем крае историографических дискуссий, позже обрели славу «образцов методологической бесплодности». Однако именно в ходе этих дебатов   происходило осмысление необходимости поворота к культуре,  к ценностям изучаемого общества, к имманентным культурным принципам. Трудно не заметить, что, хотя Мунье и не использовал термин «менталитет», его  позиция представлялась более приближенной к тому, что вскоре будет без ложной скромности названо «Новой историей» или «Новой культурной историей». 

Тогда, в Сен-Клу, отвечая на возражения Мунье, Лабрусс сказал: “Есть два рода умов, в равной степени достойных уважения: те, которые ищут решения проблем и те, которые ищут дополнительные трудности на пути их решения. Я принадлежу к первой”[3].  Подразумевалось,  что его оппонент принадлежит к категории извечных скептиков. Это верно лишь отчасти,  поскольку и сам Мунье  охотно конструировал генерализирующие теории.

Задумавшись над принципами социальной организации, Мунье вновь прибегнул к компаративному методу. Он опубликовал небольшой обзор разных типов социальной стратификации, основанных на определенных принципах социальной иерархии: кастовые, сословные, “литургические” (к нему он относил Московское государство), “философские” (основанные на принципе личных заслуг и принесенной пользе общему делу).   Общества, основанные на классовом делении в зависимости от отношений собственности на средства производства, возникают после промышленного переворота. Но классы являются, таким образом, не универсальным свойством всех исторических сообществ, но лишь частным случаем стратификации.

Эту книгу, переведенную на многие языки, в СССР поместили в «спецхран» - то ли не без основания увидев в ней антимарксистский пафос, то ли приняв на свой счет язвительные слова Мунье в адрес тоталитарных режимов. К советскому строю этот историк, действительно, относился весьма критически. В 1975 г. он, будучи председателем национального комитета французских историков, выступил в Сан-Франциско на XIVом Международном конгрессе исторических наук с пленарным докладом по истории понятия «права человека». В результате советская делегация всерьез засобиралась демонстративно покинуть конгресс.  Но при этом Мунье очень интересовался историей России, с уважением относился к советским коллегам и опекал молодых советских историков, проходивших в Сорбонне стажировку.

Но Лабрусс был прав, намекая на склонность Мунье к гиперкритицизму. В условиях, когда Э. Ле Руа Ладюри писал, что историк будущего будет «клиометристом» или его не будет вовсе, Мунье любил предупреждать против увлечения историков количественными методами, и подчеркивал   искусственность налагаемых на общество внешних рубрикаций. Он вспоминал характерную сцену, когда некий исследователь обнаружил 18 иерархических групп среди лиц наемного труда в Париже. Но на «механографической карточке» (забытой теперь перфокарте 60-х) для учета социальной принадлежности было предусмотрено лишь 10 позиций, и тогда руководитель проекта велел сократить число групп до десяти, прибегнув к их укрупнению. “Бесполезно подчеркивать всю произвольность этого действия, — возмущался Мунье, — если восемнадцать категорий существовали в реальности, то надо было их сохранить, и отказаться от использования механографии вплоть до того момента, пока историк не будет обладать соответствующим для его целей оборудованием. То же самое относится и к статистике. Если общество реально фрагментировано на очень большое число слишком мелких категорий, то в этом и может состоять его определяющая черта, сущностный характер этого общества; следовательно, нужно с уважением относиться к этим категориям, даже если они и затрудняют статистическую обработку, и даже если временно придется отказаться от статистики. Статистика и механография должны быть на службе у историка, а не наоборот”[4] — в таком духе были выдержаны многочисленные реплики Мунье на коллоквиумах по социальной истории. Он настаивал на том, что подсчетам должны предшествовать кропотливые монографические изыскания в рамках отдельных семей, кварталов, приходов.

Но это не мешало Ролану Мунье руководить коллективами, увлеченно занимавшимися анализом массовых источников c целью «ухватить» общество в его эмпирической реальности, восстановить “подлинную” социальную структуру. Для этого им был выбран такой важный источник, как нотариальные брачные контракты. Социальный строй покоился на важнейшем, по мнению Мунье, правиле: французы Старого порядка женились на ровне. Случаи неравных браков и мезальянсов, конечно, были, более того, они играли роль важнейшего канала социальной мобильности, но брачные контракты чутко реагировали на подобные отклонения от нормы соответствующим изменением состава приданного. Действительно, информативная ценность брачных контрактов огромна — помимо размеров приданного невесты и вклада жениха, позволяющих учесть и даже “взвесить” компоненты этого социального уравнения, в нем содержались ценнейшие сведения о социальных связях — горизонтальных (родственники) и вертикальных (свидетели), в число которых приглашались, как правило, вышестоящие люди.  Коллектив, в состав которого входили не только историки, но и представители точных наук, сумел обобщить громадный статистический материал брачных контрактов,[5] чтобы создать свою модель социальной иерархии парижского общества.

В мае 1968 г. грянула «студенческая революция». Забастовки охватили все университеты Франции. И только созданный Мунье «Центр  исследований по истории Европы Нового времени» продолжал свою работу.  Ролан Мунье организовал со своими коллегами группу, несущую круглосуточное дежурство в библиотеке Сорбонны, чтобы спасти ее фонды от поджога и разграбления. Вместе с тем, он призывал серьезно отнестись к урокам студенческого восстания и увидеть за левацкими лозунгами и экономическими требованиями прежде всего метафизический протест против общества потребления и бездуховности современного мира.

 Можно приводить еще немало примеров того, что Мунье никогда не боялся идти против течения. Не поддался он и искушению «эгоистории», завоевавшей сердца многих французских мэтров.  Поэтому нам остается лишь гадать о том, какой труд Мунье считал для себя самым главным, и с чего он сам захотел бы начать знакомство с российской публикой. Возможно – с фундаментальной истории французских институтов времен абсолютной монархии[6] или с последней своей книги, вновь посвященный компаративному исследованию государственности,[7] а может быть – с работ по истории Парижа[8]?

 И все же правильно, что перевод наследия Мунье на русский язык начинается  именно с  «Убийства Генриха IV».  Проходит время, и многие труды историков сохраняют лишь историографический интерес, в лучшем случае – ценность справочного пособия. Можно сказать это и работах Ролана Мунье.  Но только не об этой книге, опубликованной в далеком 1964 г.

Данная монография  – редкий образец успешного исследования. Этот текст успешен  не только в том смысле, что его чтение доставляет удовольствие, но и в подзабытом уже требовании к историческому сочинению устанавливать научную истину.  До книги Мунье существовала традиция негласно предполагать существование мощного заговора, слепым орудием которого явился Равальяк. Это мнение, возникшее сразу же в 1610 г.  кочевало из книги в книгу. Никто не мог представить себе, чтобы ничтожный человек решился на такое великое злодеяние. Удобный термин «фанатик» освобождал от необходимости обращать внимание на внутренний мир Равальяка. Само собой разумелось, что его направляли либо иезуиты, либо испанские агенты, либо Римская курия, либо королева с герцогом д’Эперноном и маршалом д’Анкром. Это было старое как мир мнение[9], но оно до 60-х годов  сохранилось в учебниках, в том числе и в советских.[10]

Историкам крайне редко удается в чем-то переубедить своих коллег. Но у Мунье это получилось. После его книги все серьезные историки признали его версию наиболее вероятной. Тезис об иезуитском или каком-нибудь ином заговоре остался уделом лишь любителей исторических сенсаций.[11]

Сегодня это исследование  выглядит абсолютно современным.  И при этом в ней легко можно обнаружить черты времени.

   В 1962 г.   конспиративная организация ОАС развернула настоящую охоту на генерала Де Голля – покушения следовали одно за другим. Мунье не принадлежал к числу убежденных голлистов, но террор, с которым столкнулось французское общество, побудил его, как всякого хорошего историка искать в изучаемом обществе прошлого ответы на вопросы, актуальные для современной ему эпохи. 

К актуальной для того времени историографической ситуации отсылают и первые фразы авторского предисловия «…в наши дни довольно много историков демонстративно игнорируют события. Они с пренебрежением относятся к тому, что называют ужасным выражением «событийная история». С искусством фехтовальщика Мунье вновь делает выпад в сторону «Анналов», законодателей моды в сообществе историков. Бродель сравнивал события с пеной на гребнях морских волн. Они – первое, что бросается в глаза наблюдателю, но определяется жизнь моря вовсе не красивыми белыми барашками, но скрытыми глубинными течениями «истории большой длительности».  Лабрусс был более лоялен к изучению событий, но как «певец экономической истории» отмечал, что в этой сфере, в отличие от того, что наблюдается в других областях истории, все, что есть важного – повторяемо. Политические события, в значительной мере продиктованные случайным стечением обстоятельств не могли быть надежной базой исследования. Научной истории, по Лабруссу, требовалось устанавливать еще так называемые «чистые факты», очищенные от событийной шелухи случайностей. Позднее , уже в 70-ые годы новая редакция «Анналов» в значительной мере отошедшая от постулатов Броделя и Лабрусса, и переключившая свое исследовательское внимание на «историю ментальностей», по-прежнему не жаловала политическую историю, считая ее историей «событийной». И только в 1980-ые годы начинается триумфальное «возвращение политического» в центр внимания французских историков. Но это было возвращением на новой основе, с учетом достижений движения «Анналов» и «школы Лабрусса»,  с укреплением междисциплинарных контактов в социальными науками – социологией, историей права, политологией, социальной психологией и исторической антропологией. Что-то надлежало заимствовать из микроистории, что-то из рефлексий о множественности исторического времени, что-то из  методов исторической лингвистики. Для этого надо было в значительной мере переработать способы историописания, характерные для традиционной политической истории. 

И только Ролану Мунье  не надо было никуда перестраиваться. Все это уже было в его старой работе 1964 г.

 Значит ли это, что в нынешней ситуации постоянной «смены парадигм» хороший историк должен  быть консерватором?  Конечно, нет. Достаточно таланта, умения и желания работать и –  самостоятельности в выборе  исследовательской (да и жизненной) позиции. И поэтому не устарел урок, преподанный нам Роланом Мунье,  как не стареет и предлагаемая читательскому вниманию его замечательная книга.

 



[1] L’histoire sociale: Source et méthodes. Colloque de l’Ecole normale supérieure de Saint-Cloud (15–16 mai 1965). Paris:PUF, 1967; Problèmes de stratification sociale. Actes du colloque international (1966) / Еd. рar. R. Mousnier. Paris: PUF, 1968. Niveaux de culture etgroupes sociaux. Actes du colloque réuni du 7 au 9 mai 1966 à L’Ecole normale supérieure. Paris, La Haye: Mouton, 1967. Ordres et classes: Communications. Colloque d’histoire sociale, Saint-Cloud, 24-25 mai 1967 / Еd. рar D.Roche & E.Labrousse. Paris, La Haye: Mouton, 1973.

 

[2] См. например: Clientènteles et fidélités en Europe à l’Epoque moderne. Hommage à Roland Mousnier/ Рublié sous la dir. De Yves Durand. Paris:PUF,1981

[3] Цит. по: Noiriel G. Qu’est-ce que l’histoire contemporain? Paris, 1996. P. 163.

[4] Mousnier R. La plume, la faucille et le marteau: Institutions et société en France du Moyen Age à la Révolution. Paris: PUF, 1970. P. 15–16.

[5] Mousnier R/ La stratification sociale à Paris aux XVIIe et XVIIIe siecle. I: L’échantillon de 1634, 1635,1636. Paris, Pedon , Publication de la Sorbonne, Nouvelle sèrie “Recherches”, 22 Travaux du Centre de recherches sur la Civilisation de l’Europe moderne, 1976.

[6] Mousnier R. Les institutions de la France sous la Monarchie absolue. . Paris,  PUF, 1974-1980

[7] Eadem, Monarchies et royautés de la préhiatoire a nos jours. Paris^ Perrin, 1989

[8] Paris, capitale au temps de Richelieu et de Mazarin. Paris: PUF, 1978

[9] «Короля Ендрукса  францужского зарезал мужик, тому семой год. А зарезал де тем обычаем: Ездил король на Пушечный двор в корете, а с ним сидел в корете думный человек дюк ДК Парнон…. А говорят про королевское убойство, что умыслил его убити дюк дю Парнон да королева, потому что король у дюк дю Парнона хотел отнятии чин, чем он пожалован при прежнем короле, при третьем Ендрике. И для де того дюк дю Парнон, умысля, сказал королеве, что бутто король то сведал, что она с приданным своим с маршал Денкром ворует и хочет король маршал Денкра казнить. А ее хочет отослать в Ытальянскую землю. И для де того королева с ним короля убить удумала…» так по свежим следам излагало расхожую версию убийства Генриха IV первое русское посольство во Францию. См: 1615 августа 30. - 1616 июня 29. - Статейный список посольства И.Г. Кондырева и М.Неверова в Голландию и Францию / Публ. Т.А.  Лаптевой //   Русский Архив. Вып. 1 1997.  С. 195.

[10] История Средних веков ч.2. /Под ред . С.Д.Сказкина, А.С.Самойло А.Н. Чистозвонова. М.: Гос. Полит. Издат., 1954. С. 313.

[11] См. на русском языке  Амбелен Р. Драмы и секреты истории М. «Прогресс-Академия», 1993; Черняк Е.Б. Пять столетий тайной войны. М. «Международные отношения» , 1991.

 

 

Comments

( 11 comments — Leave a comment )
b_graf
Feb. 20th, 2010 03:31 pm (UTC)
А "институты"
(т.е. Les institutions de la France sous la Monarchie absolue) будут переводиться ?

(вот на английский эта работа передена, не знаю, с сокращениями или как)
ouvarov
Feb. 20th, 2010 08:58 pm (UTC)
Re: А "институты"
Конечно, надо перевести. Но Мунье, действительно, почему-то не любят издатели. Почему надо было переводить весьма сомнительную книгу Блюша о Людовике XIV, и ничего не переводить из Мунье? Да и не только его. Что, например, у нас знают об Альфонсе Дюпроне? Может быть, у нас не любят антимаркситстов?
bitie_i_ni4to
Feb. 20th, 2010 09:21 pm (UTC)
Re: А "институты"
Павел Юрьевич, скажите, пожалуйста, почему книжка Блюша сомнительная?
ouvarov
Feb. 21st, 2010 07:20 am (UTC)
Re: А "институты"
Не Блюш сомнителен как историк, но сомнительна его книга в российском контексте. Франсуа Блюш – солидный специалист как раз из «лагеря Мунье», об его интересной работе, посвященной анализу социальной иерархии конца 17 в. можно найти у Н.Е. Копосова ( «Как думают историки»). Но его «Людовик XIV» , несмотря на солидный объем и богатство фактического материала, скорее книга –памфлет. Его задача – любой ценой реабилитировать короля-солнце. Критиков у монарха всегда хватало – и современник Сен-Симон и такой проницательный историк, как Токвиль и социальные историки 50-60 х годов, которые показали, какую страшную цену ( сравнимую с «голодомором») заплатила французская деревня за блеск Версаля и громкие победы королевской армии. Победы, впрочем, весьма своеобразные. Если не считать Пиренейской войны, выигранной еще при Мазарини, во всех войнах Франция терпела поражения, одно страшнее другого. И даже победоносная , под звуки фанфар ведущаяся, Голландская война обернулась бегством французской армии из затопленной страны. Конечно, отдельные куски у ослабленных соседей откусить удалось, но Франция сплотила против себя всю Европу и в итоге была обескровлена и опозорена. Что не мешает бронзовому королю красоваться на прекрасной Place des Victories. Да и история с Фуке представляет короля мстительным и несправедливым ( о политических аналогиях с нашей современной историей умолчим). Но самая «злоба дня» для Блюша – отмена Нантского эдикта. В 1985 г, когда отмечали юбилей этого трагического события, появилось очень много книг, написанных на эту тему, где симпатии авторов были на стороне протестантов. В следующем, 1986 году выходит Louis XIV Блюша, где он яростно отстаивает престиж монарха, пытается объяснить его поступки запросами общества, интересами государства. Именно о Нантском эдикте последние слова его «Заключения».
Имеет право, материал приводит интересный. Но дело в том, что российскому читателю вся остальная часть айсберга не видна. А у нас об этом кроме Кареева или Савина ничего нет. Разве что «Кольбер» Малова, но это – о другом. Вот и получается, что перед нами - последнее слово французской исторической науки. Вот он -Луи Каторз – «талантливый менеджер во славе», французы им гордятся и нам посему своих «менеджеров» стыдиться нечего.
bitie_i_ni4to
Feb. 21st, 2010 08:10 am (UTC)
Re: А "институты"
Большое спасибо за столь подробный ответ!

Действительно, аналогии лежат на поверхности.


max_louis_xiv
Feb. 24th, 2010 07:22 am (UTC)
Re: А "институты"
Уважаемый Павел Юрьевич, здравствуйте! Меня зовут Максим Сидоренко, я соискатель кафедры "Всеобщая история" НГПУ.
Я категорически (подчеркиваю это слово) не согласен с Вами в Вашей оценке труда Блюша "Людовик XIV" и личности самого короля.
Сначала о книге: в своем "памфлете" Блюш берет на себя смелость (!) объяснить читателям многие деяния Людовика XIV с точки зрения контекста XVII века, тем самым предолгая пересмотреть многие исторические мифы, от которых уже порядком отдает нафталином. Даже так называемая трагедия отмены Нантского эдикта тогда, в 1685-м, воспринималась совсем иначе, чем мы это делаем сегодня. За последующие столетия из этого события историки сделали этакое пугало и позорное пятно Великого века. Тогда как французы 80-х годов XVII столетия восприняли Эдикт Фонтенбло на ура, это было возвращение Христианнейшего королевства к единой Истинной религии (так считали ТОГДА! и не важно, что теперь мы видим иное, современники Людовика XIV нашего мнения не спрашивали; но самое ужасное в том, что мы почему-то тоже забыли спросить ИХ мнения). Блюш же взглянул на этот вопрос по-другому, не как его многочисленные предшественники. Но, заметьте, при том, что он объясняет мотивы, которыми руководствовался Людовик XIV, он все-таки выносит свою оценку этому событию, довольно строгую для короля. Кстати, Блюш много раз замечает, что Людовик XIV должен быть в ответе перед историей, как за актив своего царствования, так и за пассив. Да об этом говорит и сам Людовик в своих "Мемуарах".
Что же касается Фуке, то, что Вы называете мстительным и несправедливым процессом на деле является опасной борьбой с одним из главные конкурентов молодого 23-летнего короля за единоличную власть. И, кстати, в марте--августе 1661 года силы были не равны причем с перевесом в сторону Фуке: именно он был всесильным аристократом с множеством связей, тогда как в Людовике тогда видели лишь молодого ученика, оставшегося без наставника -- Мазарини. Поэтому еще не понятно, кого скорее бы поддержали придворные, многим из которых Фуке платил пенсии. Людовик XIV же хотел положить конец министерским правлениям. А Фуке стоял на пути этого намерения.
Про блеск Версаля и голодный народ, который расплатился за это: еще один жизнеспособный исторический миф! На строительство дворцового комплекса ушло не так-то и много денег. И тем более, мне странно видеть в Ваших словах непонимание важности репрезентативной функции при Старом порядке, к коей относятся дворцы и блеск королевского двора. Вспомните лучше Шамбор Франциска I, вот уж на самом деле дворец, на который ушло много денег (пусть меньше, чем на Версаль), но при этом его роль в истории Франции и культурный след остался куда более скромным. Кстати, здесь же можно сказать и о войнах Франциска I, это как раз они были разорительными и безрезультатными. Войны же Людовика Великого (причем я сейчас говорю о всех четырех, поскольку считаю, что и Война за Испанское наследство была скорее выиграна Францией, чем наоборот -- если разобраться, то это так) привели к территориальному увеличению Франции и складыванию государства в его современных границах. Кроме того, король с помощью Вобана понастроил крепости, которые на долгие последующие годы оградили Францию от внешней угрозы.
Я могу еще долго говорить на эту тему, поскольку самим Людовиком XIV и его временем я занимаюсь уже более 15 лет.
Кстати, три года назад я запустил в Интернете информационный сайт www.louisxiv.ru
ouvarov
Feb. 25th, 2010 08:11 am (UTC)
Re: А "институты"
Монография Блюша может нравиться, а может и не нравиться. Французские историки в основном весьма сдержанно относятся к этой его книге ( высоко ставя его другие работы). Но дело не в короле и не в Блюше, а в нашей историографической ситуации.
> У нас мало переводных и еще меньше - непереводных работ по этому периоду. С этой констатацией трудно спорить. Поэтому российскому читателю не понятно, с чем, собственно, полемизирует книга Блюша. Он вообще может не воспринять ее как книгу полемическую. Да, Блюш , как профессиональный французский историк старой школы , и потому чаще всего воспроизводит оспариваемые аргументы, чем выгодно отличается от многих наших коллег. Но, согласитесь, любой автор излагает их не столь хорошо, как свои собственные.
> Поэтому вывод банален. Надо издавать больше книг про этот период. В одних будут хвалить Людовика за Версаль, Мольера и округление границ, в других - ругать за непомерную цену этих побед, разорение деревни, утечку мозгов и капиталов, расправу с янсенистами и камизарами.
> Главное, чтобы были разные точки зрения.
> Спрашивать же французов рубежа 17-18 вв. о том, что они думали по поводу короля-солнца - абсолютно правильный подход. Но в том-то и дело, что они думали по-разному. Очень многие - "голосовали ногами", спеша покинуть пределы владений "христианнейшего короля". Многие, как, кстати, и Вобан - проницательно критиковали французское общество и искали пути его реформирования. Кто-то как Сен-Симон зубоскалил. Кто-то писал панегирики. Кто-то рожал детей, или, напротив, не мог позволить себе такой роскоши.
> Хорошо бы послушать всех. Это раньше история писалась победителями. Сейчас, как показывает хотя бы Нора, история сплошь и рядом переписывается побежденными. Но об этом уже - в другой раз. А за Ваш сайт - спасибо.
>
max_louis_xiv
Feb. 25th, 2010 08:51 am (UTC)
Re: А "институты"
Павел Юрьевич, здравствуйте!
Благодарю за Ваш ответ и положительную оценку моей деятельности в Интернете. Совершенно с Вами согласен в том, что книга Блюша понятна и читаема лишь после погружения в тему, когда за плечами остаются Эрланже, Лебрен и другие историки, занимающие противоположную позицию. Кстати, не так давно вышла монография Птифиса по Людовику XIV (хотя в несколько странном виде -- издатели не стали брать на себя труд переводить его биографию в 800 страниц, а взяли иллюстрированный двухтомник и перевели его, не включив в издание ни одной иллюстрации, из-за чего книга выглядит куце и носит скорее справочный характер).
>Однако, Павел Юрьевич, вспомните того же Борисова, который достаточно резок в оценках короля и итогах его правления. Да, он писал книгу про другое, но ведь он не ограничился одной дипломатией, в его книги много общих выводов, причем достаточно резких. Так что в определенном смысле, для нашего читателя Блюш вступает в диалог с ним.
>Что до сдержанности французских историков, то не уверен, поскольку в книге Птифиса "Louis XIV" (полной, и пока непереведенной) Губер в своем предисловии говорит о ней, как об определенной вехе в изучении личности короля.
> Опять же не соглашусь с вами в том, что "очень многие" "голосовали ногами". Тех же гугенотов в стране было не так-то и много. Пока историки сходятся на цифре в 200 тысяч эмигрантов. И если мы возьмем ее за данность, то это же всего один процент населения Французского королевства (хотя не буду отрицать, что это были люди полезные и ценные, в силу их деятельности). Но и она стоит под вопросом.
>Что касается Вобана, то его книга привела к опале маршала, но ведь Людовик прислушался к этим советам и ввел "подоходный налог". Да, он несовсем эффективно сработал, но это уже другой вопрос. А это говорит о том, что Вобан упрекал скорее не короля, а общее несовершенство налогового механизма. Как вы об этом и говорите.
>Вам я тоже хочу сказать слова благодарности за участие в работе над изданием Мунье. Прочитал эту монографию два месяца назад, когда готовил урок по Генриху IV (сам я журналист, но еще веду в одной из школ Новосибирска факультатив по истории Франции). Книга на самом деле блестящая.





bailli
Feb. 20th, 2010 08:10 pm (UTC)
Версия о "заговоре" в пересказе послов
Получается, что в обществе мнение о «мощном заговоре», орудием которого явился Равальяк, было всеобщим и таким, что даже спустя годы современники (вероятно, ответсвенные французские дипработники) считали его верным и транслировали гостям из «варварской» Московии. Можно ли сказать, что это пример силы общественного мнения? (иными словами, можно ли сказать, что оно уже было достаточно сильным, как, например, в XVIII веке?) Учитывая, что привычных для более позднего времени институтов формирования "мнения" не было (газет, академий и т. п.)
ouvarov
Feb. 20th, 2010 08:51 pm (UTC)
Re: Версия о "заговоре" в пересказе послов
Информаторами российских послов выступали вовсе не французские дипломаты. Во-первых, Голландия (республика Соединенных Провинций) оказала посольству всестороннюю помощь и, главное, предоставила своего переводчика, который и был основным связующим звеном Кондырева и Неверова с французской действительностью. Накануне всеевропейского конфликта, который вскоре выльется в Тридцатилетнюю войну, протестантские Нидерланды были крайне удручены силой «испанской партии» во Франции – т.е. герцога д’Эпернона, Марии Медичи, Кончини ( Маршала д’Анкра) , бывших главными «фигурантами» версии о заговоре Равальяка. Голландцам было важно, чтобы Московия ни в коем случае не примкнула к католической коалиции, и потому они охотно представляли существующее во Франции «происпанское» правительство в самом неприглядном свете. Во-вторых, московских послов пропустил и туда и обратно принц Конде ( «Кундей») , контролировавший устье Гаронны. Он вел военные действия против правительства именно под лозунгом «покарать заговорщиков, виновных в убийстве короля» - по всей видимости, он так или иначе довел свою версию до царских послов. И вообще Франция в 1615 году продолжала обсуждать версии этого убийства – ставшего главным событием первой четверти 17го столетия, века торжества французского абсолютизма.
О силе общественного мнения можно спорить много . В ту пору это была грозная сила, с которой приходилось считаться. Газет пока не было, периодика только зарождалась, но в Париже продолжали действовать сотни типографских прессов, практически свободных от цензуры. Именно в эту пору складывается слой “ canaille litteraire” – продававших свое перо заинтересованным силам. Кстати, Ришелье, прекрасно оценил эту новую силу. Но помимо вполне современных форм мобилизации мнения, продолжали функционировать и старые, проверенные средства, выработанные средневековым городом ( например, проповеди). В свое время статья об этом была опубликована в «Одиссее».
bailli
Feb. 25th, 2010 06:01 pm (UTC)
Re: Версия о "заговоре" в пересказе послов
Спасибо, Павел Юрьевич, за комментарий! Меня очень интересует феномен "общественного мнения" XVIII века, но увы, у дизъюитимистов не всегда можно обнаружить отсылки к началу XVII в., что делаете Вы.
Кстати, вы вот упомянули "Одиссей". В номере за 2000 год писали о контрфактическом моделировании. Есть ли сегодня серьезные исследователи, которые занимаются "альтернативными вариантами" истории на французских источниках XVI-XVIII вв.? Или же это остается уделом литераторов?
( 11 comments — Leave a comment )